Сеймовый суд над Казимиром Лыщинским

1. КОМПЕТЕНЦИЯ СЕЙМОВОГО СУДА

Компетенция сеймового суда была в большей степени установлена в постановлениях сейма и в меньшей — в Статутах. В XVI в. сеймовый суд состоял из короля-судьи и сенаторов-заседателей (асессоров) с консультативным голосом. Со временем решающая роль, принадлежавшая королю, отошла коллегиальному составу сеймового суда. С 1588 г. при рассмотрении споров по делам об оскорблении величества король не входил в число судей, но к таковым относились депутаты из посольской палаты. При определении приговора действовал принцип большинства голосов. Подобная практика распространялась и на случаи государственной измены, которые рассматривались с участием монарха.

До 1578 г., пока в Польском королевстве не был введен Коронный трибунал, сеймовый суд являлся апелляционной инстанцией. После создания Трибуналов в обоих союзных государствах (Королевстве Польском и Великом Княжестве Литовском (далее — ВКЛ)) он стал главным уголовным судом, выносящим приговоры по преступлениям, направленным против короля и государства (crimen laesae maiestatis, измена, предательство, нападения на Сейм, сеймики), иным наиболее тяжким дворянским преступлениям (causa emere criminales), которые не относились к компетенции других судов, а также по наиболее важным гражданским делам, в решении которых юридически было заинтересовано государство (например, захват и присвоение королевских владений — bona nullo iure recipe). В его компетенции находились и споры, которые не были должным образом урегулированы правовыми нормами (causae novae emergentia). Вероятнее всего, дело брестского судьи Казимира Лыщинского отнесли именно к этой категории. Напомним, что в настоящее время суды не вправе рассматривать и выносить приговоры по делам, которые в соответствии с законом не являются уголовными преступлениями. 

2. ВАРШАВСКИЙ СЕЙМ: СОБЫТИЯ ДЕКАБРЯ 1688 ГОДА

Варшавский сейм открылся 17.12.1688. На нем Брестское воеводство представляли два человека. Одним из послов был избран земский писарь Людвик Константин Потей, сын витебского воеводы Леонарда Габриэля Потея. Вместе с Людвиком Константином на сейм был направлен князь Кароль Станислав Радзивилл, конюший литовский.

Среди множества вопросов, которые предстояло решить на Варшавском сейме, было «преступление» Казимира Лыщинского. Перспектива повторного судебного разбирательства вовсе не радовала его. Но получалось, что он сам попросил об этом в Суплике (прошении) к королю в минуту отчаяния, когда находился в руках католических епископов. В тот момент прошение казалось спасительной соломинкой. Однако после того как Главный литовский трибунал отменил приговор духовного суда, Суплика стала камнем тянуть его вниз. Относительно декрета Главного литовского трибунала, который отменил приговор духовного суда, приговорившего Казимира Лыщинского к сожжению, есть разные версии. Согласно одной из них, Трибунал не оправдал Лыщинского, а лишь признал его арест незаконным и освободил из-под стражи.

Таким образом, до Варшавского сейма дело Казимира ни в гражданском, ни в уголовном суде по существу не рассматривалось, так что, возможно, другого выхода у него и не было — или снова на суд к епископам, или на сейм. В первом случае исход заранее известен — костер, во втором — надежды на благоприятный исход также невелики, но все же имеются. Все, на что он мог рассчитывать, — сословная солидарность шляхты, а также очередное «либерум вето», срывающее сейм. Но только в случае, если сейм будет сорван до вынесения уголовного вердикта, ибо приговоры сеймового суда не отменялись. Надеяться на законность и справедливость депутатов либо на изворотливость адвокатов не приходилось. У главных противников Казимира Лыщинского, виленского епископа Константина Казимира Бжостовского и инфлянтского ‒ Николая Поплавского, планы в отношении брестского подсудка были прежние. Только очистительный огонь спасет Речь Посполитую от атеистической скверны, написанной «брестским монстром» Казимиром Лыщинским.

В своих выступлениях на сейме церковники требовали утвердить приговор духовного суда. О том, как проходил Варшавский сейм, известно по нескольким протоколам, сохранившимся до наших дней. Наиболее полными являются сеймовые отчеты, которые ныне хранятся в Гданьске. На основании этого документа мы и воссоздаем ход судебного процесса. В тех случаях, когда это необходимо, обращаемся к иным источникам, а когда из протоколов непонятно, почему было принято то или иное решение, даем комментарии.

Судьба брестского подсудка и его атеистический трактат далеко не самое важное, что волновало в это время шляхту, короля и дипломатический корпус. Даже для римско-католической церкви это был всего лишь один из вопросов, которые предстояло решить.

В центре внимания Варшавского сейма ‒ подготовка похода на Крым и Валахию, который в рамках так называемой Священной лиги активно лоббировал через своего нунция Святой престол. Французская дипломатия, весьма влиятельная при дворе Яна ІІІ, всеми доступными средствами стремилась помешать походу, чтобы осложнить положение австрийцев, которые вели войну с турками и конфликтовали с Францией.

Всех также интересовало развитие интриги вокруг женитьбы королевского сына Якуба и постоянные, хотя и безуспешные, попытки стареющего короля гарантировать, вопреки традициям, передачу ему короны Речи Посполитой. Именно эти действия монарха привели к срыву Гродненского сейма 1688 г.

О месте дела Лыщинского во всех этих хитросплетениях свидетельствует, например, такой факт: папский нунций Кантельмо в отчетах в Рим кардиналу Чибо, своему начальнику, очень переживает, что сейм тянется как никогда долго и все время находится под угрозой срыва. Но о Лыщинском он вспоминает лишь в письме от 02.03.1689, когда все уже было решено. Причем создается впечатление, что до этого письма о деле атеиста он не докладывал.

Напомним, сеймик Брестского воеводства расценил арест Казимира Лыщинского и его предварительное заключение в тюрьму как противоправные действия. Статут ВКЛ 1588 г. не позволял ограничивать свободу шляхтичей, пока не будет вынесен приговор*. В связи с этим брестская шляхта рекомендовала своим послам не рассматривать на сейме других дел до тех пор, пока нарушение не будет устранено. Иными словами, послы Брестского воеводства открыто угрожали применить право «либерум вето» и воспрепятствовать проведению сейма.

* Статут ВКЛ 1588 г. Арт. 10, разд. 3.

В соответствии с установкой сеймика Брестского воеводства Людвик Константин Потей уличал католическое духовенство в стремлении установить свое господство в стране и управлять государством методами испанской инквизиции.

В выступлениях земский писарь был весьма эмоционален и говорил очень остро.

Судебное дело против брестского подсудка он рассматривал не иначе как меч, занесенный над головами шляхты. Он обвинял в противоправности духовенство, которое дошло до того, что по доносу весьма сомнительной личности одного из членов Брестского земского суда насильно вытаскивают из дома, отбирают бывшую при нем наличность, фактически грабят, и бросают в тюрьму. Такое поведение властей наносит вред шляхетской вольности, закрепленной Статутом 1588 г., и полностью противоречит законам. Потому он, Людвик Потей, не считает возможным рассматривать на сейме какие бы то ни было дела, пока процессуально не будет решен этот вопрос.

С грозными речами в ответ выступили сразу несколько сеймовых послов. Они единодушно и с большим усердием атаковали Людвика Потея и удивлялись, что такое явное преступление все же находит защитника. Тот, кого поймали на месте преступления, должен быть привлечен к ответу. Лицо, отвергающее Бога, теряет все права и не может пользоваться свободами дворянского сословия.

Это хороший аргумент, даже очень, но основанный на эмоциях, а не на нормах права. При избрании Ян III подписал Pacta conventa, которые значительно ограничивали власть короля и тем самым гарантировали уважение прав и законов, и принял на себя обязательство всех подданных ВКЛ судить только по Статуту (писаному закону) и никаким иным правом.

* Статут ВКЛ 1588 г. Арт. 1, разд. 1.

Противники Казимира Лыщинского приводили примеры того, что многих дворян, которых обвиняли в оскорблении королевского величества, привлекали к ответственности, немедленно заслушивали и судили в земском суде или на сейме. Кроме того, говорили они, тот отвергает всякую свободу, кто отвергает Бога, который является источником всякой свободы. Наконец, да будет известно всем и каждому, тот, кто впадает в ересь, всегда платит головой. Но отвержение Бога хуже всякой ереси, потому что еретик отступает только от церкви, а богоотступник совсем оставляет Господа. Следовательно, по их мнению, есть все основания, чтобы такое лицо было заслушано судом не позже чем через четыре недели.

Другие утверждали, что в отношении человека, отрицающего существование Бога, действие законов приостанавливается и что в лице Людвика Потея брестский подсудок нашел себе не только лучшего защитника, но и преданного ученика. Браславского стольника Я.К. Бжоску, который написал донос на К. Лыщинского, также относили к ученикам.

Епископы и самого Людвика Потея с большим удовольствием готовы были усадить на скамью подсудимых рядом с его коллегой. Поэтому он пояснил, что не намерен оправдывать атеизм, но ставит под сомнение способ действий духовенства и властей, которые незаконно арестовали Казимира Лыщинского до вынесения приговора. Поступки брестского подсудка нельзя считать недавно совершенным преступлением, ибо его тетради написаны много лет назад, а подсудимый может представить доказательства своего примерного поведения и образа жизни. За эти годы он неоднократно принимал причастие. Всему этому есть немало свидетелей. И нет у него никаких учеников. А Я.К. Бжоска, будучи в течение многих лет близким приятелем брестского подсудка, написал на него ложный донос по злобе, поскольку должен ему денежную сумму, которую вернуть не желает.

Речь Людвика Потея вызвала негодование депутатов. Для того чтобы утихомирить разбушевавшиеся страсти, слово взял маршалок посольской палаты Станислав Антоний Щука. Это был весьма эффектный молодой человек, благородных кровей, настоящий щеголь, который умел держаться с достоинством, ощущал собственную значимость. Он отметил, что правовое положение не позволяет ему примкнуть ни к одной из сторон и он должен хранить нейтралитет. Тем не менее он не может не поддержать тех, кто защищает честь Бога. Станислав Антоний Щука не был пассивным свидетелем, а активно интриговал против Казимира Лыщинского.

Щука прожил такую же недолгую жизнь, что и Казимир, но его политическая карьера была более яркой. Начинал он как адвокат в Трибунале ВКЛ. Позднее сблизился с Яном Собеским, с 1675 г. был его личным секретарем, выполнял ответственные поручения. В 1683 г. в чине гусарского ротмистра участвовал в Венской битве. С 1684 г. — регент великой коронной канцелярии. Неоднократно избирался послом на сеймы.

Дважды (в 1688 и 1699 гг.) становился маршалком сеймов.

В 1688 г. его назначили референдарием великим коронным. И наконец, в 1699 г. он получил должность подканцлера ВКЛ, которую занимал вплоть до своей смерти (09.05.1710). Известен как публицист. Написал на латинском языке трактат «Затмение Польши». Считал правление Яна III Собеского идеальным. Выступал за избрание следующим монархом королевича Якуба.

С тем, что у брестского подсудка нет учеников, Щука категорически не согласился. По крайней мере один ученик точно есть — земский писарь, который пытается его защитить. Этот выпад был сделан С. Щукой персонально против Людвика Константина Потея.

В дальнейшем на заседании решали, к юрисдикции какого суда относится дело брестского подсудка. Это был ключевой момент. Если уступить в этом бою, общей победы не видать. Людвик Потей предложил, чтобы дело рассматривали coram ordinibus, то есть всем сеймом. Однако это предложение было отвергнуто. И не столько из-за того, что его выдвинул Людвик Потей. Все понимали: достаточно одному депутату на сейме воспользоваться правом «либерум вето» ‒ и суд снова не состоится. В итоге было решено, что судить обвиняемого в атеизме будет сеймовый суд. Ян III Собеский поддержал решение. Поэтому предложили, чтобы обвиняемый не позднее четырех недель предстал перед сеймовым судом.

3. ВАРШАВСКИЙ СЕЙМ: СОБЫТИЯ ЯНВАРЯ 1689 ГОДА

1689 год начался с сюрпризов. 03.01.1689 слово на сейме вновь взял писарь земский брестский Людвик Потей. Он заявил свой протест и угрожал применить право «либерум вето», если не получит удовлетворения за резкие слова, высказанные в его адрес председателем посольской палаты Станиславом Антонием Щукой.

Выступление энергичного 25-летнего Потея было предельно эмоциональным. Скорее всего, для него проявление чувств было ширмой. Однако внешне столкновение больше походило на петушиный бой. Потей заявил свой протест спустя несколько дней после первого заседания, на котором разбирали «преступление» Лыщинского, и за этим явно просматривалась вполне определенная цель. И повод для этого весьма удачный: вдруг Станислав Антоний Щука заупрямится и не откажется прилюдно от своих слов.

Осознав, что сейм может быть сорван, все тут же бросились успокаивать Людвика. Под нажимом послов он от протеста отказался. В заключение выступил виленский епископ Константин Бжостовский, который заявил, что Казимир Лыщинский уже на пути в Варшаву.

На короткое время страсти улеглись. Стороны взяли паузу. 08.01.1689 депутаты коснулись дела об издании брошюры гданьского теолога Самуэля Шелвига, направленной против Девы Марии. Имя автора прямо не называлось, но речь шла именно о нем, а не о Лыщинском.

Следующий раз имя Казимира прозвучало на сейме только 24.01.1689. Людвик Константин Потей еще раз выступил в защиту своего коллеги. В ответ некоторые послы вновь обратились к королю с просьбой, чтобы атеист предстал перед судом. На следующий день, 25.01.1689, их поддержал председатель палаты депутатов Станислав Антоний Щука, поскольку нельзя оставлять богохульства Лыщинского безнаказанными.

Судя по всему, маршалок затаил обиду на Людвика Потея и на каждый шаг того в защиту делал ответный ход против.

29.01.1689 выступил воевода серадзский Ян Пененжек. Он усомнился в том, что данный сейм ‒ подходящее место для решения вопросов, вынесенных на его рассмотрение, потому как здесь оставлялись без внимания оскорбления Бога. Таковых он

насчитал три. Соответственно, Бог, оскорбленный трижды, не дает сейму благословения, а потому ни по одному вопросу до сих пор не принято положительное решение, хотя сейм

длится более месяца. Первое оскорбление заключалось в атеизме Казимира Лыщинского, второе — ересь Самуэля Шелвига, третье — широкое распространение иудаизма. По мнению воеводы, евреи незаконно строили новые школы. До тех пор, пока сейм не разберется с этими тремя оскорблениями, все бесполезно.

Весь январь 1689 г. имя Казимира эпизодически звучало на сейме, но к рассмотрению его дела по существу не приступали. Ничего не изменилось и в начале февраля. К этому моменту был напечатан и роздан делегатам сейма «Манифест, объясняющий Бога, затемняющий безбожного атеиста Казимира Лыщинского». Его автором был Ян Вольский из Русинова, писарь гродский и подчаший виленского воеводства. Соответствующая почва была подготовлена, зерна сомнений брошены в землю и обильно политы лживой пропагандой, оставалось ждать всходы.

4. ВАРШАВСКИЙ СЕЙМ: СОБЫТИЯ ФЕВРАЛЯ 1689 ГОДА

08.02.1689 час настал, в атаку вновь пошли епископы, которые жаждали крови атеиста. Евстахий Котович, назначенный епископом смоленским, поблагодарил короля за епископство и потребовал наказать Казимира Лыщинского: «Никоим образом нельзя оставить безнаказанным оскорбления величия Бога… уже многие люди заражены атеистическим ядом, и очевидно, что этим безбожным человеком стране будет нанесен

больший ущерб, чем смогут возместить ревностные католики». Едва ли он критически оценивал свои слова, потому как из них следовало, что один атеист духовно могущественнее миллионов правоверных.

10.02.1689 брестский земский писарь Людвик Потей прервал выступление маршалка сейма Станислава Антония Щуки, фактически перебив его, и потребовал рассмотреть дело по существу. Познанский епископ Ян Станислав Витвицкий ответил, что дело об атеизме следует слушать не на сейме, а в церковном суде. Князьям церкви очень не нравилось, что под сомнение ставится их исключительное право судить такие дела.

По этому поводу сильно переживал и папский нунций Кантельмо. Помимо прочего, Ян Витвицкий обратил внимание на грамматические ошибки, допущенные Потеем. Он сделал вывод, что Потей не изучал теологию, а потому ему не следует подавать голос в деле, связанном с атеизмом. Потей воспринял это как персональное оскорбление и, конечно же, воспротивился. Судя по всему, епископы и маршалок пытались выставить его безграмотным мальчишкой, на слова которого не стоит обращать внимания. Несмотря на то, что его всячески старались успокоить, он отвечал очень резко. Заседание сейма пришлось прервать.

Очередной скандал случился на следующий день — 11.02.1689. Хелминский епископ Казимир Опалиньский выказал удивление, что дело об атеизме идет с такими задержками. Пытаясь ускорить вынесение приговора, он бросил в лицо королю: «Либо у нас нет короля, либо нарушаются законы». Депутаты эти слова восприняли как прямое оскорбление королевского величия.

Один из выступавших даже потребовал, чтобы епископ завершил свою речь, став на колени перед монархом.

12.02.1689 Станислав Щука снова обратился к королю с просьбой начать дело Лыщинского и получил ответ, что оно будет слушаться в следующий вторник. 15.02.1689 процесс над брестским подсудком, обвиненным в атеизме, начался. Епископы вновь требовали утвердить приговор, ранее вынесенный ими в отношении Лыщинского. Первым выступил инфлянтский епископ Николай Поплавский.

Именно он председательствовал в духовном суде. Разгорелся спор между светскими сенаторами (которых было большинство) и духовными. «Свет» позицию епископов проигнорировал. Процесс начался заново. Слово взял великий литовский инстигатор (главный прокурор) Сымон Курович. И огорошил сейм признанием, что ни в законодательстве ВКЛ, ни в законодательстве Короны Польской нет норм права, в соответствии с которыми следует наказать Казимира Лыщинского.

Еще из римского права известны принципы: nullum crimen sine poena, nulla poena sine lege, nullum crimen sine poena legāli (нет преступления без наказания, нет наказания без закона, нет преступления без законного наказания). Это означает, что никто не может быть наказан за поступок, не запрещенный законом.

Тем не менее Сымон Курович потребовал самого сурового наказания для атеиста.

Выступая в ответ, Казимир Лыщинский рассказал то, что мы уже знаем из его Суплики королю. Он повторил для всех, что его сочинение должно было называться «Диспут, в котором католик побеждает атеиста». Однако он написал только первую часть, содержащую аргументы атеиста, поскольку его знакомый теолог, прочитав трактат, не рекомендовал продолжать работу над ним. После того как обвиняемый просмотрел собственные писания и признал их своими, он сказал следующее: «Я признаю мощь бога и почитаю величие его помазанного наместника. Я почитаю того, кто является создателем, правителем и содержателем всего того, что есть в мире; но я, ничтожное,

несчастное и бедное создание ‒ ведь я наиболее несчастный из всех, потому что сейчас стою перед судом! Я ищу убежища у трона справедливости, у престола милосердия и прошу ваше королевское величество, чтобы со мною соизволили поступать здесь не так жестоко, как происходило перед духовным судом; там же доказательства, которые я мог представить для обоснования и подкрепления своей веры, не соизволили взять во внимание. Но поскольку я о таком важном деле не имею возможности много говорить, так как мой язык присыхает к небу, то прошу ваше королевское величество оказать мне снисхождение и разрешить взять защитника».

Таким образом, обвиняемый публично согласился, что предъявленные рукописи написаны им. Это было очень важное признание, настроившее депутатов против него: наличие таких записок выглядело в их глазах тяжким проступком. Просьба подсудимого дать ему защитника, чтобы судили его объективнее, нежели в церковном суде, вызвала явное недовольство короля. Несмотря на то, что Казимир Лыщинский вложил в нее все свое смирение и уважение к королю, Ян III Собеский нарочито раздраженно спросил, обращаясь не к подсудимому, а к обвинителю: «Для чего ему адвокат?» 

При этом он громко заметил, что защитника для оправдания своего атеизма Казимир Лыщинский не найдет. Однако, посовещавшись с сенаторами и послами, все же согласился удовлетворить просьбу. Защитника нашему герою назначили, даже двух — адвокатов Константина Станислава Илевича и Казимира Станислава Витаковского, так как государственных обвинителей было двое — главный прокурор ВКЛ Сымон Курович и вице-инстигатор Ян Дионисий Романович. Паритет обвинения и защиты был достигнут, видимость правосудия соблюдена. Адвокаты и обвинители представляли ВКЛ, потому что судили гражданина этой страны.

Лыщинский продолжил: «Я верю, что бог существует, и то, что я писал, то писал не от своего имени и не выражал этому своего сочувствия; я только желал опровергнуть все то, что было написано другими; все, что я здесь собрал, я думал опровергнуть в другой части, которую намеревался написать и дать в ней новые доказательства истинной сущности бога. То, что я добавлял: «мы, атеисты, так думаем», то это случилось потому, что я приводил слова высказывающегося атеиста.

Что касается мнения об Альстеде, то я неоднократно удивлялся, что он приводил столь слабые и неосновательные доказательства в пользу бога; именно поэтому я отмечал те,

которые не имеют никакой ценности. Сверх того, я не только родился и воспитывался в католической вере, но имею также истинные свидетельства христианского поведения и образа жизни. Но самое главное то, что у меня есть также прекрасные и твердые доказательства, которые не позволяют сомневаться в том, что я полностью признаю истинную сущность бога». 

Когда некоторые пожелали эти доказательства услышать, он привел следующее: «В каждом роде существ имеется наиболее совершенное существо: например, среди звезд наиболее совершенным существом является Солнце; в мире животных наиболее совершенным существом является человек; среди разумных существ наиболее совершенным существом является бог».

Даже в минуту смертельной опасности Казимир Лыщинский не отнес Бога к миру живых существ. И это доказательство, скорее, навредило ему, нежели помогло. Но, несмотря на судебное преследование, он не склонен был к компромиссам с собственным разумом. Чтобы надлежаще подготовиться к защите, наш герой попросил предъявить ему письменное обвинение. Эта просьба может говорить о том, что Казимир Лыщинский не услышал правовых оснований в обвинительной речи С. Куровича, согласно которым его преследуют в уголовном порядке.

На подготовку защите отвели три дня. За это время Казимир Лыщинский написал, на наш взгляд, юридически безупречный «Манифест невиновности». (Текст этого документа ранее был известен только в пересказах, в настоящее время готовится полный перевод этого документа со старопольского и латинского языков.)

18.02.1689 первым выступил Сымон Курович. Он фактически повторил свое обвинение. За ним слово держал защитник Лыщинского Константин Станислав Илевич. Свое выступление он по обычаю того времени густо пересыпал латынью. Основные аргументы адвокатов сводились к следующему.

Лыщинский — шляхтич, его незаконно заключили в тюрьму вопреки правилу neminem captivabimus, поэтому он должен быть незамедлительно освобожден из-под стражи и отвечать в суде свободно. Нельзя говорить о недавнем преступлении (crimen recens) обвиняемого, поскольку он написал свое сочинение давно, в 1674 г. Я.К. Бжоска не вправе выдвигать обвинения против Лыщинского, поскольку Лыщинский (вернее, его двоюродные братья) подали на него в суд по обвинению в причинении ущерба на 100 000 польских злотых. Кроме того, у Лыщинского очень хорошая репутация, о чем свидетельствует заверенный документ, выданный Брестским воеводством.

Изначально позиция Казимира Лыщинского и его адвокатов в сеймовом суде может показаться очень сильной. Однако это не совсем так. Можно предположить, что в большой степени точно такими же были аргументы при обжаловании приговора духовного суда в Главном литовском трибунале. Тогда это сработало.

На наш взгляд, аргументы адвокатов могли возыметь действие и в сеймовом суде, если бы «преступление», вменяемое Казимиру Лыщинскому в вину, было описано в законодательстве. Однако формального состава не было. Подобное дело рассматривалось сеймовым судом впервые, правовые нормы отсутствовали, руки у судей были развязаны, они готовы были на все, в том числе вынести приговор, используя аналогию закона, что в уголовном праве не допускается. Главными в этом деле были не правовая позиция, не следование нормам права, а желание реализовать свою волю и расправиться с инакомыслием.

На удивление не апеллировали адвокаты и к тексту привилея, подписанного лично королем Яном III Собеским. В нем черным по белому было указано: «Мы (король польский и великий князь литовский. — Прим. авт.), имея аттестованные заслуги благородного… Казимира Лыщинского, которые заслуги не только перед Богом как набожного и справедливого, но отличающиеся верностью и приверженностью к Отечеству значительно доказываются». Какой документ лучше доказывал набожность Казимира Лыщинского? Это было свидетельство 1682 г., созданное значительно позже написания трактата.

Адвокаты сводили спор к нарушениям процессуального законодательства при аресте и предварительном заключении под стражу. Они также верно указали на мотивы доносчика. Однако по существу спор шел о другом. Казимира Лыщинского обвиняли в атеизме, богохульстве, оскорблении Бога. Из четырех аргументов, выдвинутых адвокатами, только один непосредственно касался сущности спора. Доводы адвокатов не давали ответа на вопрос о том, кто же есть Казимир Лыщинский — правоверный католик или убежденный атеист, который своими сочинениями угрожает существующему миропорядку. Это была защита не атеиста, а прав шляхты, в данном случае — конкретного шляхтича, так называемого пана-брата.

С ответными речами выступили прокурор и его заместитель. Прокурор не преминул использовать один из аргументов адвоката против обвиняемого и поинтересовался: если с момента написания первой части трактата прошло столько времени, почему Лыщинский не написал вторую часть, почему в сочинении нет ни единой строки за Бога, а все слова и выводы только против него? Им снова возразил Илевич.

Потом послы, избранные в состав сеймового суда, принесли присягу, и начались выступления сенаторов. Епископы один за другим требовали показательного наказания за атеизм.

19.02.1689 выступали светские сенаторы. Наряду с другими было высказано предложение о передаче дела Казимира Лыщинского через нунция, который присутствовал на сейме, папе римскому. Против этого возразил воевода бельский Марек Матчиньский. По его мнению, данный процесс был внутренним делом Речи Посполитой, а потому обращаться в Рим не следовало.

В этот день писарь государственной канцелярии ВКЛ Андрей Казимир Гелгут, тот самый, который вел заседания Гродненского сейма, единственный из всех громко и четко высказался против суда над Казимиром Лыщинским. Он полагал, что нельзя назначить ему иное наказание, нежели предусмотренное в законах. Высказывание прозвучало прямой издевкой в адрес прокурора. В Статуте 1588 г., как известно, не было такового.

Король решил, что дело ведется в соответствии с законом и может продолжаться. Очевидно, юристы убедили его, что сеймовый суд Речи Посполитой вправе принять к рассмотрению любое дело, в том числе «преступление, не являющееся таковым в законодательстве». Декрет Главного литовского трибунала, который отменял приговор духовного суда в отношении Казимира Лыщинского, был юридически обойден. Закона, который бы устанавливал иерархию нормативных правовых актов, в Речи Посполитой не существовало. Но процесс на несколько дней приостановился.

23.02.1689 выступил воевода познанский Рафал Лещинский. Он обратил внимание сеймового маршалка на отсутствие порядка в ведении заседаний: приступают к новым делам, тогда как предыдущие не завершены, и потребовал, чтобы вернулись к делу Казимира Лыщинского. Подканцлер коронный Кароль Тарло ответил, что дальнейшее разбирательство пришлось отложить из-за болезни главного обвинителя Сымона Куровича, у которого случился приступ радикулита. Словно пронзенный невидимой стрелой тот лежал, боясь шевельнуться. К нему направили лучших медиков.

Ключевое сражение между адвокатами и обвинителями состоялось 25.02.1689. Первым речь произнес адвокат Илевич. Начал он с того, что обвинил Бжоску в клевете, а также в краже имущества Лыщинского, совершенной во время ареста. Адвокат делал упор на то, что доносчик руководствовался не религиозным благочестием, а корыстью. Затем Илевич перешел к важному, причем в этот раз попытался оспаривать обвинения в атеизме. Он утверждал, что брестский подсудок никогда сам не разделял изложенных идей, а лишь приводил чужие мысли с целью продемонстрировать, что доказательств существования Бога, представленных в том числе немецким богословом Альстедом, недостаточно, что его доводы ничтожны и неубедительны.

Защита также акцентировала внимание сеймового суда на том, что обвиняемый вел праведный образ жизни и исполнял все христианские обряды. Кроме того, он раскаялся и просит помилования. Как видим, защита поняла, какую ошибку допустила, и аргументировала свою позицию на гораздо более серьезном уровне. Илевич и Витаковский предприняли попытку оспорить обвинение по существу.

Ответное слово взяли инстигатор Сымон Курович и его заместитель. Они доказывали, что Лыщинский выступает против существования Бога, его атрибутов, воплощения Спасителя, непорочности Богоматери, воскресения из мертвых и т.д. Государственные обвинители утверждали, что высказывал свои мысли Казимир Лыщинский не в порядке обсуждения, а категорично. При этом он не только представлял чужие взгляды, но и выражал свое согласие с ними: «Он писал все против Бога, и ничего — в его пользу». Да, действительно, в сочинении обвиняемого не написано: «Я, Лыщинский, атеист». Но, когда он говорит «мы, атеисты», тем самым причисляет себя к ним. Ибо тот, кто говорит в общем, ничего не исключает. Помимо этого, в одном месте он прямо указывает: «…так как я теперь доказываю, что Бога нет». Эта фраза не может быть понята иначе — как его собственное суждение. Если бы он в начале или в конце добавил хоть одну букву, на основании которой можно было судить, что он не одобряет приведенные богохульные аргументы… Но ничего подобного нет на 265 плотно написанных страницах.

А ведь времени у него было достаточно, поскольку прошло уже 15 (или 25?) лет с того момента, как он начал писать это, достойное осуждения, сочинение. И в течение всего этого периода обвиняемый никогда не раскаялся в содеянном и лишь теперь, под влиянием привычки к сладкой жизни или под страхом смерти, на словах начинает верить в Бога… Другими словами, прокурор требовал доказательств, подтверждающих верность брестского подсудка Богу, собственноручно написанных Лыщинским до начала судебного процесса в духовном суде.

Иные аргументы: принятие причастия, заготовку материалов для строительства католической каплицы, изменение завещания с увеличением пожертвований в адрес католической церкви, даже свидетельство, выданное Брестским воеводством, — он расценивает как действия, предпринятые задним числом, чтобы избежать ответственности.

Вероятно, прошелся Сымон Курович и по книге Альстеда «Естественная теология».

Разбирая доказательства кальвинистского автора в пользу существования Бога и находя их «слабыми», а порой и вовсе «несуразными» и «приводящими к противоположному мнению», Казимир Лыщинский сделал на полях многочисленные примечания: «ничтожное доказательство легковерного человека», «ошибается и болтает различные глупости этот легковерный человек», «следовательно, Бога нет».

По нашему мнению, тот факт, что Казимир Лыщинский критикует протестантское сочинение, весьма показателен. Во-первых, автор — протестантский теолог, что говорит об определенной осторожности в выборе объекта критики. Альстед с точки зрения римско-католической церкви еретик, пусть и верующий христианин. Во-вторых, в книге Альстеда бросается в глаза разбивка на множество мелких глав, пунктов и подпунктов. Визуально это напоминает не сочинение ученого, тем более мыслителя, а методичку-шпаргалку для студентов (или катехизис). Это позволяет некоторым исследователям критически отзываться об интеллектуальном уровне трактата самого Лыщинского. Хотя, возможно, Казимир на этой работе просто тренировался, пробовал себя. Однако наиболее весомым кажется третий аргумент: сочинение Альстеда «Естественная теология» посвящено поиску проявлений Бога в природе и повседневной жизни, в этом состоит сущность концепции естественной теологии. Этим идеи Альстеда близки к подходу Лыщинского, который, по словам критиков, все выводил из природы. Полемика с таким сочинением была удобным способом формулировать собственные мысли.

Однако вернемся к судебному разбирательству. Ни одной буквы, написанной рукой Казимира Лыщинского в пользу существования Бога, адвокаты представить не смогли.

Таким образом, обвинение опровергло доводы защиты, подтвердив, что брестский подсудок — сознательный атеист, отвергший церковь и Бога, что его раскаяние — всего лишь попытка добиться помилования.

Господа обвинители хотели еще зачитать выдержки из сочинения Лыщинского, но не смогли, поскольку стемнело. Не выступил с ответной речью и защитник, ибо он также не смог прочесть свои заметки.

26.02.1689 господа обвинители кратко повторили содержание того, о чем говорилось накануне, и зачитали различные выдержки, которые должны были служить выяснению дела.

Наиболее «богохульные» места из трактата Казимира Лыщинского были напечатаны в типографии в виде листовок и розданы депутатам. Мы не знаем, изымались ли эти листовки после судебного заседания, но они не сохранились.

На обвинения Куровича и Романовича отвечал защитник. Затем опять, в третий раз, слово взяли обвинители, однако ничего нового не сказали, кроме того, что возражали против принятия присяги Лыщинским. Защитник хотел выступить в четвертый раз, но его прервали.

Наконец, слово дали самому Казимиру. Он заявил, что план второй части трактата был бы обнаружен в его бумагах, если бы тот человек, который на него донес, не присвоил и не уничтожил его. Это заявление наделало много шума. Получалось, что обвинения подтасованы.

Депутаты потребовали, чтобы доносчик и шесть свидетелей публично присягнули на Библии, что не утаили более никакой рукописи. Такой способ принесения присяги считался в Речи Посполитой позорным и бесчестил семью (близких) доносчика, ибо тот вместо представления реальных доказательств всего лишь клялся на Библии.

Поскольку показания Казимира базировались на словах прокурора, в сложном положении оказался доносчик. Получалось, что лжесвидетельствует в суде именно он. Чтобы прояснить ситуацию, Бжоске и его свидетелям, участвовавшим в ограблении заимодавца, позволили присягнуть на Библии. А вот по отношению к Лыщинскому суд продемонстрировал явную предвзятость: ему такой возможности не дали. Из уст доносчика суд принял присягу, из уст обвиняемого — нет. На наш современный взгляд, принцип равенства сторон был нарушен.

Хотя этому есть разумное объяснение: по закону присяга второй стороны не допускалась, поскольку она дезавуировала бы присягу первой стороны. Отказ Лыщинскому в присяге имел и дополнительное обоснование: он не может клясться Богом, существования которого не признает. С одной стороны, это кажется вполне логичным, а с другой — укрепляет во мнении, что суд априори исходил из безбожия Казимира, хотя приговор еще не вынес.

Казимир Лыщинский снова обратился с просьбой, чтобы его поместили в монастырь и дали время письменно подготовиться к защите с целью доказать свою невиновность. Не может не поражать смиренность его просьбы. Видимо, адвокаты убедили нашего героя проявить предельную вежливость и никоим образом не провоцировать сейм. «Если бы мне была оказана милость, — говорил Лыщинский, — чтобы я мог в заключении в церкви составить письменно свою защиту, то ясно доказал бы, что совсем не виновен. Если меня все же признают виновным, — продолжил он, — то одновременно прошу, чтобы суровость правосудия была смягчена добротой. Известно, что те люди, которые умирают естественной смертью на смертном одре, подвергаются различным искушениям; когда же мне по воле божьей будет вынесен суровый приговор, то я сомневаюсь, смогу ли противостоять приступающим ко мне искушениям; ведь тем, которые были приговорены к медлительной смерти, муки сокращались удушением, и только после этого их сжигали».

Умертвить путем удушения — такова была последняя просьба брестского подсудка на сейме. Волосы встают дыбом от сознания того, что безвинного человека поставили перед таким выбором. Если его признают виновным, он попросил короля о милости перед сожжением на костре сократить его муки — и на том замолчал… Видимо, понял, что все бесполезно и исход предрешен. По свидетельствам очевидцев, говорил все это обвиняемый в большом замешательстве. Им овладел страх. То, что с ним происходило, было больше похоже на дурной сон, чем на реальность. Адвокат еще попытался привести доводы в его оправдание, хотя, по мнению окружающих, сам подсудимый справился бы с этим лучше.

В тот же день приступили к голосованию. Мы не знаем, присутствовал ли на нем Казимир Лыщинский. Вероятнее всего, его удалили из зала заседаний.

Первым взял слово кардинал Радзиевский.

Он сказал, что адвокат весьма ловко защищал своего клиента, но вина его очевидна. Казимир Лыщинский должен принять смерть через сожжение на костре и в таком месте, чтобы его могли видеть как можно больше людей. Впоследствии же на этом месте следует поставить памятник, который заклеймит его преступление. После него выступали другие епископы, которые единодушно признали, что виновный заслуживает смерти. По словам познанского епископа Яна Витвицкого, Лыщинский ему сознался в том, что, пытаясь заглушить в себе страх совести перед Божьим судом, одолеваемый страстями и искушениями, пришел к отрицанию Бога.

Напомним, что Ян Витвицкий, воспитанник иезуитов, учившийся затем теологии в Риме, а медицине и геометрии — в Париже, популярный в придворных кругах литератор с репутацией эрудита и вольнодумца, сыграл заметную роль в судьбе нашего героя. В 1686 г. он, будучи епископом луцким, отлучил Казимира Лыщинского от церкви за брак дочери с Казимиром Добронижским, но затем перешел на познанскую кафедру (злые языки поговаривали, что за взятку королю в виде пункта в завещании о передаче своего имущества королевскому дому). Его заявление на сеймовом суде, естественно, настроило всех против обвиняемого. Позднее Витвицкий просил о более мягком приговоре: не жечь атеиста живым, а отрубить ему голову.

Константин Казимир Бжостовский, виленский епископ, который был одним из главных инициаторов расправы над Казимиром Лыщинским, с определенного момента активности в этом деле не проявлял. Это было связано с тем, что на сейме в Варшаве в 1689 г. его, по свидетельствам источников, публично оскорбил один из депутатов, оплаченных Сапегами. Вероятно, у виленского воеводы и великого гетмана литовского Казимира Яна Сапеги с Константином Казимиром Бжостовским были собственные счеты. Но как бы там ни было, в гданьском отчете о Варшавском сейме фамилия Бжостовского практически не упоминается. Хотя он и был одним из судей, которые вынесли смертный приговор за атеизм сапежинскому солдату Казимиру Лыщинскому.

Епископ киевский А. Залуский предложил самое суровое наказание.

Сначала отрезать язык, с помощью которого Лыщинский произносил богохульства, затем урезать уста, которыми он вещал свои речи, после отсечь правую руку, которой он писал богохульства, в завершение сжечь его живьем на костре, а пепел развеять по ветру. Перед этим Казимир Лыщинский должен был публично предать огню свой трактат, чтобы никто и никогда не узнал его содержания.

Когда читаешь предложения киевского епископа Залуского, ощущаешь, как все тело покрывается мурашками, и понимаешь, что есть серьезный повод усомниться в нравственном и психическом здоровье этого индивида. Только психопат, маньяк и людоед мог с трибуны сейма публично предлагать такой вариант казни. Самое удивительное, ныне в королевском замке в Варшаве в одной из парадных залов дворца стоит бронзовый бюст этого одержимого как выдающегося деятеля польской нации.

Епископ инфлянтский Николай Поплавский был за смягчение наказания, он предложил просто отрубить Лыщинскому голову.

На этом заседание закончилось. 27 февраля, в воскресенье, заседания не было. А в понедельник, 28-го, продолжили голосовать.

Большинство высказалось за наказание смертью. Расхождения касались лишь способа приведения приговора в исполнение. Всех поразил воевода серадзский Ян Пененжек. Он явно решил посоперничать с епископом Залуским, изощряясь в способах казни, и предложил такой вариант: заживо сжечь Лыщинского на костре с трактатом в руках, пепел же его заложить в пушку и выстрелить в воздух, дабы всем было известно, какая судьба ожидает тех, кто осмелится назвать Святую Троицу химерой. Серадзского воеводу поддержали воеводы Познани и Калиша. Они предложили повернуть пушку стволом на юг, в сторону неверных — турок.

Имущество обвиняемого одни предлагали конфисковать и половину отдать доносчику. Другие же выступили против, сославшись на то, что его детям и так будет достаточно тяжело под гнетом бесчестия отца. При этом они считали противопоказанным награждать доносчика, ибо это можно рассматривать как поощрение.

Установку монумента посчитали лишней и даже вредной, ибо следовало больше заботиться о том, чтобы память об этом преступлении угасла навсегда.

Среди светских сенаторов и депутатов трое публично осмелились выступить в защиту подсудимого. Хотя в иных источниках речь порой идет о шести лицах, но только трое из них известны поименно. Все они представляли ВКЛ. Это брестский земский писарь Людвик Константин Потей, писарь литовский Андрей Казимир Гелгут и смоленский воевода и брест-литовский каштелян (начальник брестского замка) Стефан Константин Пясечинский. Ни одного представителя Польши среди высказавшихся против казни не было.

Стефан Константин Пясечинский заявил, что не находит у обвиняемого закоренелости воли: во-первых, он признался в том, что верит в Бога, во-вторых, достаточно настрадался во время длительного тюремного заключения, которому его подвергли в нарушение закона.

Великий литовский писарь Андрей Казимир Гелгут утверждал, что Лыщинского нельзя подвергнуть никакому иному наказанию, кроме положенного по закону, и в данном случае необходимо выбрать ту меру, которую сам Бог определял преступникам: «Не хочу смерти грешника, но желаю, чтобы жил и обратился».

Не следует это понимать так, будто речь идет только о духовной жизни, принимая во внимание, что грешник должен жить для того, чтобы стать праведником. А так как после смерти не может быть никакого обращения, то нужно предоставить ему такую возможность уже в этой жизни. Другими словами, Андрей Казимир Гелгут требовал оставить в покое Казимира Лыщинского, позволить ему жить и работать. Вероятно, со слов Гелгута, он заслуживал заключения в монастыре, причем пожизненного, но уж точно не смертной казни на костре.

Писарь земский брестский Людвик Константин Потей тоже заявил, что неправомерно казнить Лыщинского, так как его вина не доказана полностью. А поскольку духовенство нарушило основной закон, по которому никого нельзя подвергнуть тюремному заключению прежде, чем будет вынесен приговор суда, он требовал, чтобы в новом определении суда обвиняемому была возвращена свобода.

Кто-то советовал отправить дело в Рим, но это предложение не нашло поддержки. Король потребовал, чтобы доносчик вместе со свидетелями присягнули в том, что они не нашли никаких иных сочинений обвиняемого, кроме представленных, и не скрыли ничего, что могло бы послужить его защите.

Приговор вынесли 28.02.1689, после того как закончилось голосование. Сеймовый суд решил казнить обвиняемого сожжением. Однако прежде чем исполнить приговор, потребовали, чтобы он публично отрекся от своих атеистических взглядов. В деле Казимира Лыщинского юридически была поставлена точка. Рассмотрение его по существу заняло всего две недели (15‒28.02.1689). Католический клир во главе с папским нунцием и большинство делегатов сейма торжествовали.

Человека осудили на смерть за мысли, которые он доверил лишь бумаге. Мы не обнаружили сколько-нибудь развернутых свидетельств того, что Лыщинский стремился распространять свое учение. Легенда о школе, в которой он якобы преподавал, активно эксплуатируется как в публицистике, особенно советской, так и в художественной литературе, но оснований под ней нет никаких.

Одним из обязательных условий занятия судейских должностей было христианское поведение. Если бы поступки Казимира не укладывались в это определение, тому нашлись бы свидетельства во время процесса. Но напротив, Брестское воеводство выдало ему «свидетельство христианской благонадежности», и вряд ли оно расходилось с действительностью. Так что наш герой был казнен за тайные мысли в отсутствие закона, на основании которого его можно было объявить преступником. На наш взгляд, приговор в отношении Казимира Лыщинского с правовой точки зрения абсолютно нелегитимен.

***

Казнь брестского судьи Казимира Лыщинского черной тенью легла на царствование Яна III Собеского и в целом на историю Речи Посполитой. И пятно это заметнее оттого, что более ранняя наша история изобилует примерами удивительной толерантности. Наиболее показательно в этом плане дело Эразма Отвиновского. Но это был 1564 год — эпоха Реформации. Начало же пришедшей вслед за ней Контрреформации отмечено в ВКЛ не самыми светлыми событиями. Уже в 1579 г. в Вильно сжигали иноверческие книги. Год за годом из общественной жизни вытеснялись все религии, кроме католической. Подчинялось церкви образование. Преследовалось инакомыслие. Сожжение записей Казимира Лыщинского вместе с их автором в 1689 г. в Варшаве можно считать апогеем этого процесса, или его дном.